Рут, моавитянка


1959358_10152205062314545_1122671611672144725_nОтрывок из повести “Град Божий” (Москва, РИОР, 2010)
фотоиллюстрация Макса ШАМОТЫ

В те дни,когда народ иудейский вернулся из Египта и пришел в землю Кенаанскую, когда чудеса сопровождали воинство Иешуа Бин-Нуна, когда пали перед сынами Израиля города Кенаанские, правили в земле этой судьи. Вершили они суд праведный, по путям Бога Всевышнего идя, соблюдая завет Авраама, Ицхака и Яакова.

Каждую зиму , еще с месяца Зив, начинали лить дожди, порой ласковые и теплые, а порой серая пелена покрывала все вокруг,дул неистовый ветер с запада,тучи грузно шли с моря,мягкими животами своими закрывая окрестные горы, вода была везде- в воздухе, на земле,она затекала через щели в крышах, заливала террасы полей на склонах холмов, скапливалась в водоемах. Высохшие за лето реки наполнялись бурными коричневыми потоками, несущими с собой сухие ветки, небольшие валуны и всякий мусор,скопившийся в вади. А иногда, когда воздух становился особенно холодным и пронизывающим, дождь сменялся мокрым и липким снегом, покрывающим горы белой и чистой пеленой.

Иудеи любили дождь,молили о нем Бога Всевышнего. Дождь был жизнью,дождь был всем. Безречный и сухой Кнаан становился пустыней,если дождей выпадало мало. Но если они шли, то весной, когда тучи уходили на восток и Солнце вновь освещало землю, в пустыне идумейской распускались ковры разноцветных цветов, и голос горлицы слышался в стране, наступало время пения и посева, и выходили на поля иудеи,поправляя каменные ограды, размытые дождями,сеяли пшеницу и просо и пели песни весны, песни урожая, воздавая хвалу тому,Кто создал мир.

В тот год дождей было мало. Так мало, что даже вади остались сухими, а выпавшие с неба скудные капли впитывала в себя сухая, растрескавшаяся земля. Тяжелая зима выпала жителям Бейт-Лехема, называемого также Эфрата, солнечная, теплая и сухая. Земля не могла прокормить всех, не слушалась плуга,крошилась в пальцах. Семена, брошенные в землю, не нашли воды и погибли. Голод наступил а горах иудейских, такой голод, которого не знали уже много лет. Жаркое солнце палило безжалостно, сохли виноградники, оливковые деревья простирали к небу сухие ветви свои, иссякала вода в цистернах. Дети пухли от голода и жалобно просили есть, их крики становились все громче, а потом затихали, люди лежали в тени навесов,облепленные мухами,и умирали от голода и жажды.

Элимелех, землепашец из Бейт-Лехема, грустно смотрел на сухую землю,тихо проклиная веселое солнце. Его нехитрый скарб был уже сложен в телегу,запряженную отощавшими волами, жена его Наоми и сыновья – Махлон и Кильон, крупные юноши, с крепкими мышцами и толстыми загривками, сидели в телеге, озорничая,  ссорились из-за какого-то пустяка. Элимелех был уже стар, руки его высохли от голода и обильной работы на земле, в груди что-то клокотало,когда он наклонялся, или с силой вонзал лемех плуга в высохшее поле свое. Он знал,что скоро призовет его к себе Господь, а сыновья его глупы и беспечны,и жена , любимая его жена, состарившаяся вместе с ним,не будет иметь от них поддержки. Недолго тужил Элимелех, от бродячих пророков слышал он,что за Иорданом,за Мертвым морем дожди выпали, и есть там много свободной земли в стране моавитян. Ну и пусть они язычники, пусть молятся Кемошу, но они говорят на одном языке с Элимелехом. Среди них можно пожить ,покуда не наступят времена иные,когда снова сойдет благословение Господне к народу Израиля, пока не польют снова дожди. И решил Элимелех идти к моавитянам,и так случилось, что не возразили ему ни слова домашние. Он прикрыл дверь дома своего, встал у воловьей упряжки, бросил внимательный взгляд на сухое желтое поле, на покатые спины эфратских холмов, на купы оливковых деревьев, вздохнул, понимая, что не увидит больше этой земли, на которой родился и рос, и стегнул волов кнутом. Скрипнули сплошные деревянные колеса телеги,запричитала Наоми,заплакала, повернувшись лицом к дому, становившемуся все меньше и меньше, и так и лила она слезы,пока не исчез вдали дом, и стены Бейт-Лехема, лишь тогда она повернулась и увидела, как медленно и неуклонно растет перед ними громада Моавского плоскогорья, серым хребтом поднимаясь над бурыми горами Иудейской пустыни, над тусклым зеркалом Мертвого моря.

Четыре дня шли они,останавливаясь на ночлег то в поле, то в бедной придорожной харчевне, то в тени маленькой рощи. Вскоре земля Моава приняла их, напоенная водой за зиму, распряг Элимелех волов, чтобы впрячь их в плуг,и пошел за плугом, вспахивая борозды в ничейней земле, неподалеку от Кир-Харесета, города моавитского.

Сыновья помогали отцу нехотя, таскались за моавитскими девицами, и ,вскоре, невзирая на уговоры матери, привели в стан Элимелеха двух молодых жен-моавитянок, одну, неказистую, но крепко сложенную , звали Орпа – Наоми все звала ее на иудейский манер – Офра, а другую – тихую худую девушку с огромными глазами-колодцами – Рут. Девицы, невзирая на веру отцов своих, были послушные и покладистые,быстро выучились готовить по-иудейски, чтобы молоко с мясом не смешивалось, и посуда мылась и хранилась отдельно, начали помогать Наоми по хозяйству. Но усталый Элимелех уже не увидел невесток, его нашли лежащим на меже,и волы стояли неподалеку, жуя свежую траву, пристегнутые к плугу, чьи рукоятки до блеска были вытерты руками Элимелеха. Вдова сначала не проронила ни слезинки, она чувствовала давно,что муж собрался покинуть ее, чтобы встретиться с Всевышним, но когда его. завернутого , по обычаю иудеев, в покрывало с кистями, опускали в яму, грянулась оземь и стала биться лицом о камни, раздирала на себе одежду, причитала так громко, что невестки ее испугались. Муж ушел…она, старая мудрая женщина, осталась одна. Больше не придет Элимелех домой, усталый, с ногами, разодранными в кровь комьями земли, пропахший потом – своим и воловьим, не ляжет на пол возле стола, где в глиняной миске она подаст ему кашу из зерен, лук и большой ломоть хлеба, не услышит она его сытого дыханья рядом с собой,когда он обнимет ее огромной своей рукой, не прижмет к себе…Холодная постель ждет ее, глупые сыновья, да чужеземные невестки. И хотя еще целы у нее зубы, и зорко глядят черные и печальные глаза меж покрасневших от плача век, никому не нужна она, вдова старая да безутешная. Даже внуков нет у нее, внуков маленьких,курчавых и веселых, смуглых детишек сыновей ее. Так вот и жизнь проходит…год за годом,десять лет уже как.

В ту зиму, когда успокоилось немного сердце Наоми, умерли сыновья ее, Махлон и Кильон. Неизвестная доселе болезнь пришла в Моав вместе со стадами, которые гнали арамеи на юг, продавать в Египет. От этой болезни опухали ноги и руки, ужасная слабость разливалась по всему телу, острый, как нож, кашель раздирал грудь, пока не появлялась на губах кровь, и умирали люди, тщетно призывая богов, в метаниях и криках, сводило тела судорогой от страшной боли, темнел мир вокруг,и только ангел смерти избавлял несчастных от страданий. Четыре дня умирали Махлон и Кильон, вопли их становились все громче, они вспоминали и молили Бога Всевышнего, проклинали Кемоша, бога моавского, звали мать и жен, на пятый день, после восхода солнца над серым плоскогорьем Моава, их души устремились к тому, кто дал их, а тела опустили в ямы, рядом с отцом их Элимелехом. Наоми уже не плакала, слез не было у нее в высохших глазницах. Она молчала. Страшным было молчание, словно окаменела Наоми, стояла над могилами сыновей, и взгляд ее был устремлен на Запад, туда, где за водами Мертвого моря желтели горы Иудейской пустыни, а дальше поднимались зеленые холмы Эфраты.

Вечером она поцеловала землю у могил, вернулась в шатер, обратилась к невесткам. Коротко, в нескольких скупых словах, поблагодарила их и сказала, что хочет вернуться в землю Иудейскую. Господь Бог Иудейский, как слышала она от купцов, дал благословение земле, и дожди шли уже несколько зим, и утучнела земля. А, кроме того, она больше не может жить в земле Кемоша, ибо проклятие языческого божка на семье ее. Поэтому- предложила Наоми Орпе и Рут – уходите к народу вашему, ибо вам нечего будет жить со мной, старухой, в чужой земле. Не мне ли – говорила Наоми – знать, что это,жить на чужбине.

Невестки, женщины добрые и мягкие, заплакали громко , просили Наоми не гнать их, дать им уйти с нею, вспоминали любимых мужей, клялись Кемошем в вечной преданности свекрови. Но та была непреклонна. Утром старуха запрягла волов в старую телегу, положила на нее нехитрый скарб – немного посуды для мясной и молочной еды, особое блюдо для опресноков, три холщовых платья, да коробочку с золотым кольцом, подаренным Элимелехом. Взяла еще три хлеба круглых, да мешочек муки и бурдюк с водой, села в телегу, и хлестнула волов по спинам. Те медленно пошли к дороге, петляющей по склону Моавских гор прямо к Мертвому морю, к той его части,что залила погибшие Сдом и Амору, там дорога круто уходила в пустыню, и через Хеврон вела к Бейт-Лехему иудейскому.

Невестки еще спали в шатре, не зная, что свекровь уходит, Орпа спала крепко, похрапывая во сне, но Рут не спалось. Она услышала скрип колес, выскочила из шатра и бросилась вслед за Наоми, вниз по склону горы, раздирая в кровь босые ноги о колючки и острые камни, перескакивая через низкие каменные изгороди полей, забыв про змей и скорпионов. Пока телега Наоми ползла по извилистой дороге – петля за петлей, Рут неслась напрямик, упала, разбила коленку и разодрала платье, поднялась и снова побежала. На одном из поворотов, где стоял межевой камень, ей удалось догнать Наоми, она выскочила перед телегой на дорогу, схватила волов за узду и остановила их.

И сказала Наоми: “Вот,  вторая невестка моя вернулась к народу своему и к идолам своим., к Кемошу, Ашейре, Баалу. Возвращайся и ты за Орпой! Но сказала Рут: “Не проси меня покинуть тебя и уйти от тебя обратно, потому что куда ты пойдешь – пойду и я, и где ты заночуешь, там заночую и я. Твой народ это мой народ и твой Бог – мой Бог. Где ты умрешь, там и я умру, и там похоронена буду. Пусть воздаст мне Господь, но с тобой разлучит меня лишь смерть!” И увидела Наоми, что она настаивает на том, чтобы идти с ней, и перестала уговаривать ее. Она поняла все…она чувствовала то, что чувствовала сейчас Рут, огромное и страшное одиночество, навалившееся на нее , и Рут стала одинокой после смерти Кильона, бездетной, никому не нужной и проклятой в среде народа своего, за то, что вышла замуж за чужеземца. И Наоми слезла с телеги. Волы стояли спокойно, пережевывая жвачку, ярко светило неистовое солнце, ветер, дувший поутру с плоскогорья, утих, и не катил больше кустики перекати-поля, не шевелил листвы редких низких деревьев. Наоми оглянулась назад, на землю Моава, на горы, где лежали ее муж и сыновья, посмотрела в заплаканные глаза дочери Моава, стоящей перед ней, опустила взгляд ниже, на ее изодранный подол платья, на бедные израненные ноги, ходившие еще недавно по меже рядом с ее сыном, когда они сеяли ячмень…И обняла Наоми невестку сухими, слабыми руками, и помогла ей подняться в повозку, потому как Рут почти не могла стоять после неистового бега по склону горы.

Так и прибыли в Бейт-Лехем две женщины, свекровь и невестка-моавитянка. И не узнавали Наоми ее соседи , ибо прошло много времени с тех пор, как она покинула Бейт-Лехем, и дивились , и спрашивали ее: “Ты ли Наоми?”, но она отвечала им: “Зовите меня Мара – Горькая, ибо ушла я с Элимелехом, мужем, с двумя сыновьями, и вот – вернулась одна, только вот гойя вот эта пришла со мной, ибо уверовала она в Бога Всевышнего и готова забыть мерзостных идолов моавских, и вот я взяла ее с собой”.

Была пора жатвы ячменя, вечера становились все холодней. Жнецы шли по меже, бронзовые срепы в руках их, а за ними шли женщины, старые, молодые, почти еще девочки, подбирали колосья ячменя, спелые, тугие колосья, пели песню, древнюю песню иудейскую, сложенную еще , когда сорок лет шел народ по пустыне, и не пришли певцы в Кнаан, лишь дети их и дети детей их…

Кладезь,  излейся!

Пойте  ему!

Кладезь! — повелители ископали его,

Добрые из народа изрыли его,

Посохами своими, своим жезлом!

Боаз, брат Элимелеха, статный и крепкий мужчина, не переживший еще свой юбилей, шел одним из первых, бронзовый серп огромный в руке его, и каждый взмах серпа оставлял за собой большую копну ячменных колосьев, свежесжатых, остро пахнувших своим особым, так хорошо знакомым жнецу, запахом. Рут сразу увидела его, еще издали показался он ей похожим на Махлона, и острая боль всколыхнула сердце ее. Как шла она за мужем, чье тело покоилось в моавитских полях, так пошла она и за Боазом, ловко собирая и перевязывая снопы ячменя, не забегая вперед, и не отставая, изредка поднимая взгляд, чтобы увидеть могучую спину, широкую, всю в буграх вздувшихся мышц, взмах позеленевшего лезвия серпа, копну черных с проседью волос, покрытую цветной шапочкой. Она работала быстро, сноровисто, пот заливал ее глаза, их нестерпимо жгло, спину пекло солнце, но Рут продолжала собирать колосья, споро связывая их в аккуратные снопы.

Слуги Боаза, стоявшие поодаль, с удивлением глядели на неизвестно откуда взявшуюся женщину, молодую и крепкую, в простом платье и косынке на голове, завязанной так, как положено было вдовам иудейским. Один из слуг узнал ее, подбежал к хозяину, и начал что-то шептать ему на ухо, отшатываясь назад при взмахах серпа. Боаз неожиданно остановился, перестал жать, обернулся и поманил к себе Рут. Та подошла, потупив глаза в землю, усеянную спелыми колосьями ячменя. Вблизи Боаз был еще больше похож на Махлона, только лицо у него было совсем другое, умное, доброе, усталое и грустное лицо, с румяными щеками и окладистой поседевшей по краям бородой. Он улыбнулся Рут уголками губ, и промолвил

– Невестушка, благослови тебя Господь! Слышал я о тебе от Наоми, жены брата моего, слышал…Как была ты верной женой Кильону, да упокоит Господь душу его, какой невесткой ты была и есть для Наоми, как бросила ты отца и мать, и отчую землю, и народ свой, и стала теперь иудейкой…Знай же, воздаст тебе Господь Бог добром за это, за это, что пришла ты к народу, которого ранее не видела, и стала одной из нас. Тебя Рут зовут, верно?

– Рут,- прошептала она, поклонившись Боазу в ноги, – я рабыня твоя, господин!

Он осторожно взял ее за руку, поднял с земли…Рука у Боаза была крепкая, сильная, но неожиданно ласковая. Вблизи от него пахло скошенным ячменем, немного потом и чуть-чуть вином, потому что он выпил с утра, собираясь в поле. У Рут захватило дух, она боялась поднять глаза на Боаза, но он взял ее осторожно ладонями за обе щеки и чуть приподнял ее лицо, потрепал ласково по щеке, отер ладонью начинавшие было течь слезы.

– Вот что,милая,- сказал Боаз, – ты оставайся на моем поле, иди за мной и подбирай колосья. Не видел я еще такой,…- и тут он помедлил. – искусной собирательницы колосьев. Так что собирай, а пить захочешь – вон рядом со слугами моими два кувшина больших с водою, а как солнце припекать начнет, мы с тобой поедим да отдохнем немного, а потом опять жать будем. Серп -то у меня острый, управимся быстро.

Боаз улыбнулся Рут еще раз , повернулся к жатве, и воздух засвистел под взмахами серпа, и зашуршали сжатые ячменные колосья.

В полдень, когда тени стали совсем короткими, а жар – немилосердным, прервали жнецы работу. Слуги расстелили прямо на меже толстые покрывала, Боаз уселся, рядом посадил Рут, слуги сели с ними в кружок. Боаз разломил хлеб, благословил Всевышнего, и трапеза началась. Рут ела мало, с трудом, ей было непривычно есть с незнакомыми людьми, но Боаз потрепал ее по волосам и дал ей самый толстый ломоть хлеба и пучок дикого чеснока, подвинул миску с бобами, приправленными травами и жаренными ячменными зернами:”Ешь, ты работала много, надо хорошо подкрепиться”, а глаза его скользили по ее лицу, и, встречаясь с ее глазами, казалось, улыбались. Рут доела обед, утолила жажду из красного глиняного кувшина, подремала в тени навеса, поставленного у межи. Ее разбудила уже знакомая ласковая рука Боаза,погладившая ее по плечу, и она снова пошла за ним, глядя на его могучую спину. Работалось легко, снопы у Рут ложились на землю один за другим, упругие , остро пахнущие свежесрезанным ячменем. Солнце село быстро, стемнело, женщины уже с трудом различала колосья, ставшие темными и незаметными в свете звезд. Уже давно ушли с полей люди, к домашним очагам, где варились нехитрые припасы, где плакали детишки и старики рассказывали им истории из Торы. Рут обнаружила к своему испугу,что она осталась одна – с семью мужчинами, которые решили переночевать в поле,чтобы засветло закончить жатву. Они  помолились на ночь и легли спать, укрывшись овечьими шкурами, холодный ночной ветерок подул, кричала где-то невдалеке неугомонная птица. Рут, не понимая до конца, что делает, подошла к спящему Боазу. Он лежал на боку, огромный и теплый, дышал шумно и с присвистом. Она откинула овчину и легла в ногах его, чтобы греть его своим телом и согреться самой. Боаз заворочался во сне, ощутил теплое женское тело, прильнувшее к его коленям, лег пониже, обняв ее огромной ручищей. Она почувствовала, как внутри ее поднялось что-то  большое и доброе, ощутила любовь к этому прямодушному человеку, который накормил ее и вот, сейчас. греет ее своим телом, любовь к народу,который принял ее к себе.

Боаз женился на Рут. Он выкупил ее у Наоми, вместе с имуществом покойного брата. Она родила Овэйда, первенца, а тот породил Ишайя, а Ишай породил Давида. Кровь Лота, ушедшего от народа своего, через семь столетий снова влилась в жилы народа иудейского.

Advertisements

About Лев Виленский

Автор повестей и рассказов. Краевед и историк по призванию. С 1990 года живет и работает в Иерусалиме. Книга "Град Божий" вышла в 2010 году в Москве. В 2016 вышли книги "Иерусалим и его обитатели" и "Записи на таблицах".
This entry was posted in Литература and tagged . Bookmark the permalink.

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s